Ярослав Козлов (yroslav1985) wrote in mifussr,

Юрий Идашкин Следователь по делу Ленина

Уважаемые читатели, впервые в интернете размещаю статью - Юрий Идашкин Следователь по делу Ленина // Искусство кино No. 2 1992 стр 38-53 . Материал представляет ценность в том, что приводятся данные и выдержки из следственных дел на П. А. Александрова, хранящихся в ЦА ФСБ
Выражаю благодарность voencomuezd, откликнувшегося на мою просьбу помочь с доступом к данной статье.

Юрий Идашкин
Следователь по делу Ленина

20 октября 1918 года Петроградская ЧК с ордерами на арест и обыск нагрянула в квартиру судебного следователя по особо важным делам Петроградского окружного суда П. А. Александрова. Его не было дома, находился в командировке. Обыск, разумеется, произвели. Результаты обыска были превосходными. Нашли кое-какие продукты: пакет сахара, две бутылки вина, а всего кульков и мешочков, в которых содержалось съестное, было найдено восемь.
Поскольку зять хозяина — служащий Центрального продовольственного комитета — в прошлом был товарищем Прокурора Полтавского окружного суда, его увезли в ЧК, заодно арестовали дочь хозяина.
П. А. Александрова изловили на следующий день на станции Веймарн Балтийской железной дороги.
Мог ли предполагать следователь по особо важным делам, что его судьба окончательно и бесповоротно решилась в тот самый момент, когда в июле 1917 года он с обычной своей добросовестностью взялся за исполнение очередного служебного поручения? Думал ли, что поменяется местами со своими подследственными и вынужден будет противостоять натиску созданной ими куда более грозной и .безжалостной репрессивной машины, чем та, которой служил он сам, служил, полагаясь не на классовое чутье, а на букву Закона?
А дело, которое было поручено Александрову, называлось так: «О вооруженном восстании 3-5 июля 1917 года в Петрограде против государственной власти». По этому делу были привлечены: Ульянов (Ленин), Апфельбаум (Зиновьев), Бронштейн (Троцкий), Луначарский, Коллонтай, Козловский, Суменсон, Гельфанд (Парвус), Фюрстенберг (Ганецкий), Ильин (Раскольников), Семашко, Рошаль и Сахаров. Все выше поименованные лица обвинялись в том, что «состоя в русском подданстве, по предварительному между собой и другими уговору, в целях способствования, находящиеся в войне с Россией государствам, во враждебных против нее действиях, вошли с агентами названных государств в соглашение содействовать дезорганизации русской армии и тыла для ослабления боевой способности армии, для чего на полученные от этих государств денежные средства организовали пропаганду среди населения и войск с призывом к немедленному отказу от военных против неприятеля действий, а также в тех же целях в период времени с 3 по 5 июля 1917 года организовали в Петрограде вооруженное восстание против существующей в государстве верховной власти, сопровождавшееся целым рядом убийств, насилий и попытками к аресту некоторых членов правительства, последствием каковых действий явился отказ некоторых воинских частей от исполнения приказаний командного состава и самовольное оставление позиций, чем способствовали успеху неприятельских армий».
В постановлении, подписанном следователем Александровым, отмечено, что данное «преступное деяние предусмотрено 51, 100 и 1 п. 108 ст. Уголовного Уложения».
Кем он был — этот несомненный, заведомый, с точки зрения революционного правосудия, преступник, этот российский следователь Павел Александрович Александров?
Он родился в 1866 году. Поистине благословенное для России время. Время долгожданных, выстраданных народом реформ. Был принят, как теперь любят говорить, целый пакет новых законоположений. И среди них те, что .получили наименование судебной реформы. Есть все основания полагать, что новая судебная система, которая просуществовала до октября 1917 года, во многом способствовала демократизации русского общества и была правовой гарантией развития, как говорили прежде, капиталистических или, как говорят теперь, рыночных отношений.[38]
Сын юриста, он пошел по стопам отца. Но не только семейная традиция определила выбор.В России наступало время правосудия, и профессия юриста в пореформенный период приобрела престиж, утвердилась как вполне самостоятельная, как, высокое поприще служения Отечеству.
Александров не был по рождению ни родовит, ни богат, кормиться ему предстояло собственным трудом. Но он был человеком способным и, главное, умеющим развить свои способности добросовестностью и упорством. Он умел трудиться, любил трудиться, и ему было знакомо чувство законной гордости за свой труд.
Александров успешно закончил юридический факультет Петербургского университета (тот самый, курс которого экстерном сдал будущий его подследственный В. И. Ульянов) и стал выдающимся специалистом своего дела. Вдумчивым, умелым, принципиальным, одержимым только одной целью — поиском истины.
В 1894 году Павел Александрович начал свою служебную деятельность в качестве судебного следователя 1-го участка Петербургского окружного суда. В 1895-96 .годах был товарищем прокурора при Литовском и Псковском окружных судах, а с 1897 года связал свою жизнь с Петербургским окружным Особым судом, где служил следователем по важнейшим, а с 1916 года —по особо важным делам.
Всё понимают, что означает это словосочетание: «следователь по особо важным делам».
Однако поясню: особо важными всегда считались не только дела, расследование которых представляло особую сложность в силу загадочности обстоятельств преступления, но и такие, что вызывали повышенный интерес в обществе — то ли в связи с широкой известностью предполагаемого, преступника или жертвы, то ли по причине очевидной или возможной связи преступления с весьма значительными социальными процессами, явлениями, влиятельными лицами и тому подобное.
В свое время имя Александрова не сходило со страниц газет. Блестяще проведенные им расследования по делам об отравлении Бутурлина доктором Панченко и убийстве артистки Тимме, дело Орлова-Давыдова и артистки Пуаре, дело Ольги Штейн, дело известного педагога, воспитателя великих князей Дю-лу по обвинению в развратных действиях, дело о злоупотреблениях по освобождению от воинской повинности принесли Александрову широкую известность, и снискали ему репутацию проницательнейшего криминалиста. Ho вот расследование дел политического характера eмy не поручали. И отнюдь не случайно. При расследовании нескольких дел, очень тесно связанных с политикой, в исходе которых были весьма заинтересованы власти, Александров обнаружил столь твердую приверженность истине и столь категорическое нежелание понимать намеки и уступать давлению, что стал неугодным. Началось это когда, расследовав дело о покушении на С. Ю. Витте, которое власти стремились приписать революционерам, Александров доказал, что покушение — провокация сотрудника охранки Казанцева (об этом подробно написал в своих воспоминаниях сам С. Ю. Витте). Далее последовало новое разочарование для властей, когда, расследуя дело об убийстве сына адмирала Куроша, жестоко подавившего Выборгское восстание, Александров неопровержимо установил, что адмиральский сын погиб вовсе не от рук убийц, мстивших адмиралу за кровь восставших, а по собственной неосторожности: пытаясь симулировать самоубийство, он нечаянно действительно покончил с собой. Тогда реакционные газеты «Новое время» и «Вечернее время» учинили форменную травлю Александрова, пытаясь опорочить выводы следствия и требуя его отставки. Но они не учли, что Александров был утвержден одним из немногих несменяемых следователей. Когда же по нашумевшему делу о пожаре в Петербургском народном доме Александров доказал виновность Принца Ольденбурского, родственника императора, министр юстиции Щегловитов специально распорядился насчет Александрова, и ему уже предусмотрительно не поручали расследование по таким делам, как дело о ритуальном убийстве, якобы совершенном Бейлисом, как,дело о разводе генерала Сухомлинова, дело об убийстве Распутина. Нет сомнений в том, что дело Ленина было поручено Александрову —
в составе следственной комиссии, где он был наиболее опытным и .именитым,— потому, что Временное правительство рассчитывало, во-первых,.на мастерство выдающегося следователя, во-вторых было уверено, что репутация Александрова, как абсолютно беспристрастного и преданного только истине криминалиста обеспечит общественное доверие результатам следствия.
После ареста Александрова в октябре 1918 года на станции Веймарн произошло следующее: вместе с зятем его заключили в концлагерь — «до окончания гражданской войны»; а дочь выпустили пока на свободу. 26 июля 1919 года по ходатайству Демьяна Бедного на имя[39] Ф. Э. Дзержинского зятя освободили. Разумеется, зятя Александрова — Анатолия Алексеевича Жданова — заключили в концлагерь без всяких юридических оснований. Поэтому и освободить его без каких-либо юридических оснований было несложно: ручательства пролетарского поэта оказалось вполне достаточно даже для «железного Феликса». А вот Александрову никто не порадел, и пришлось ему который раз добиваться всего своим собственным трудом. Как ни странно, в те первые послереволюционные годы нарождающейся системе пригодились его профессиональные навыки. Находясь в концлагере, он был привлечен администрацией к работе в канцелярии и так наладил дело, проявил столько трудолюбия, добросовестности и компетентности, что привел лагерное начальство в совершеннейший восторг. В такой восторг, что начальник лагеря даже ходатайствует перед «заведывающим лагерями Республики» (великолепное название должности, не правда ли?) товарищем Медведем о досрочном освобождении Александрова, заслужившего полное доверие, и об оставлении ценного работника «в лагере для занятий с проживанием в нем».


Тюремная фотография П. А. Александрова. Год рождения на фотографии указан ошибочно. Александров родился в 1866 году.

Но «заведывающему лагерями Республики» тоже нужны были ценные работники. И бывший царский следователь
становится управляющим делами у возглавлявшего тогда будущий архипелаг ГУЛАГ Филиппа Демьяновича Медведя. Да, да, того самого — который «не уберег» С. М. Кирова, за что удостоился личной пощёчины якобы рассвирепевшего Кобы. Правда, задержаться в аппарате столь элитарного учреждения новой власти Александрову не удалось. Несмотря на самое
положительное мнение Ф. Медведя о деловых и личных качествах Александрова, ему пришлось из-за своего прошлого уйти «из системы». Но он сравнительно неплохо устроился юрисконсультом Сахаротреста. И вдруг в 1925-м — снова вызов в 0ГПУ. И снова — дело Ленина.
За те семь лет передышки, которую удалось получить Александрову на первом этапе, многое изменилось. Заинтересовать кого-либо своими знаниями и опытом, применить их Александров уже не рассчитывает. Однако таланту юриста, законника еще не вовсе бесполезен. Как явствует из протокола допроса, Александров умело выбирает позицию, стараясь доказать
следователю ОГПУ свою беспартийность, политическую неангажированность в момент начала следствия по делу Ленина, то есть свою непредвзятость, незлонамеренность: «Временное правительство получало солидное (правовое.— Ю. И.) наследство, вполне налаженный технический аппарат, готовый работать в направлении нового строя, тогда казавшегося единственно и исключительно правильным. Общественное мнение создавалось сильной прессой, лозунги брались в общих чертах нам знакомые и привычные (то есть демократические.— Ю. И.). И мы работали в большей своей части не за страх, а за совесть, не заглядывая глубоко в создавшуюся ситуацию, да и вряд ли способные в то время разбираться в ней — в то бурное время. Оговариваюсь, что я говорю сейчас о судебном мире, к которому я принадлежу и переживания которого мне хорошо известны. Кстати, хочу ответить, принадле[40] жал ли я к какой-либо партии. Нет, не принадлежал ни я, ни большинство судебных деятелей. Это не было принято в судейском мире как общее правило. Отдельные лица, делавшие карьеру путем пролезания наверх через влиятельные политические круги и партии, были исключением и не пользовались большим уважением своих товарищей.
Революция (февральская.— Ю. И.) не изменила дела, когда во главе правления стала одна политическая партия и через короткое время вырисовались ее принципиальные разногласий с политическими противниками,— продолжает Александров свои показания, безусловно понимая под «одной партией» относительную политическую, однородность первого состава Bpeменного правительства, а под «политическими противниками» большевиков, меньшевиков, интернационалистов и левых эсеров.— Не было необходимости вступать в партию для того, чтобы выполнять работу на службе нового правительства. (Видимо, в партию народной свободы или гучковскую.— Ю. И.) Это делалось и так, по твердо выработанной годами привычке. Не надо было быть членом партии (то есть любой из блока правящих партий.— Ю. И.), чтобы знать, что всякое выступление против существующего строя есть преступление, караемое по закону. Мы так привыкли рассуждать, так мы работали много лет и так продолжали мыслить, закрывая глаза на то, что ведь всего несколько месяцев назад произошло именно такое выступление, увенчавшееся свержением самодержавия.
Бедняга Александров. Он исхитряется. Пытается убедить чекистов, что ни в каких буржуазных партиях не состоял, а просто выполнял служебной долг. Но Александров чувствует: этого уже мало. Надо внушить следователям, что прозрел, понял ограниченность и ложность тогдашней позиции, иначе нынешняя лояльность подвергнется сомнению.
Хочешь —не хочешь, а приходится ловчить. Но опять же, это уловка блестящего юриста. Игра в наивность, которую ведет искуснейший профессионал.
Конечно же, Александров понимал разницу между Февралем и Октябрем, между переходом власти к Временному правительству на основе отречения Михаила и штурмом Зимнего, арестом многих министров Временного правительства (которое, как теперь стало известно, отнюдь не прекратило после этого своей деятельности) и разгоном законно избранного, но не устроившего большевиков по составу Учредительного собрания.. А что ему было делать? Чтобы получить новую отсрочку, на этот раз ему пришлось как бы забыть о законности отречений Николая и Михаила, легитимировавших Временное правительство, забыть о том, что после отречения сохранялись и Государственная дума, и даже Государственный совет, что вплоть до созыва Учредительного собрания государственный строй России не подвергся официальным изменениям, и лишь Октябрьский переворот отверг законный путь решений судеб государственного устройства страны.
Листы протокола допроса, увы, не хранят и не воссоздают ни мимики, ни жестов, ни выражения лиц и глаз. Поэтому остается только гадать, сам ли Александров спохватился, что трудно поверить в такую его наивность, или он прочитал недоверие в глазах следователя? Во всяком случае Александров счел необходимым уточнить:
«...по своему существу противники Временного правительства с их политическими лозунгами, поскольку о таковых становилось известным, не вызывали особой симпатии. Слишком жуткими казались для обывательского уха (это у него-то, блестящего юриста, образованнейшего человека, обывательское ухо! — Ю. И.) крайние точки программы, уничтожавшей все то, что многие и долгие годы казалось основой и фундаментом государства... Одним из таких кардинальных вопросов был вопрос о войне. Бросить воевать в тот момент, когда все газеты трубили, что немцы не сегодня-завтра готовы сдаться, казалось тогда безумием. Положение на фронтах и крайняя моральная усталость солдат, о которой мы знаем теперь, тщательно замалчивалась печатью. Вот почему июльское выступление в Петрограде не вызвало и не могло вызвать сочувствие того круга, к которому принадлежал я, круга петроградского чиновничества, привыкшего отгонять от ce6я серьезные политические вопросы, предпочитавшего идти по шаблону «общественного мнения»... Когда непосредственно после восстания мне было дано распоряжение, министром юстиции Скарятиным вступить в состав Следственной комиссии, образованной для выяснения виновников восстания, я не имел и мысли отказаться от выполнения поручения... Для такого отказа необходимо было твердое убеждение, что деятельность Временного Правительства вредна для России, что партия большевиков способна вывести нас из того тупика, в который мы попали. Полагаю, что если бы я все это видел так ясно, как вижу сейчас, в то время, когда этого не видели даже такие крупнейшие люди, как, например, покойный Плеханов, то я мог бы быть причислен к небольшой группе сильнейших и дальновиднейших умов России — звание, на которое я никогда не претендовал (какая происходит, в этом человеке драматическая внутренняя борьба! Инстинкт самосохранения то и дело[41] подавляется острым, язвительным умом и чувством собственного достоинства.— Ю.И.). Вопрос для меня решается проще: 1) Временное правительство, избранное народом, ведет войну за благо России; 2) в этот момент необходимо единение всего народа, всех классов его для доведения войны до победного конца; 3) небольшая группа ведет пропаганду против войны, 4) имеется ряд указаний контрразведки на то, что эта группа подкуплена германским правительством; 5) если означенное обстоятельство будет доказано, то участники группы повинны в государственной измене. Ручаюсь, что в то время ни один из судебных работников, получив подобное поручение и материалы контрразведки, не считал бы себя вправе отказаться от выполнения его. Весь вопрос лежал и лежит в настоящее время в том, как надлежало выполнять полученное задание; в чем заключалось выполнение его и где кончались границы».
Можно только подивиться тому, с каким достоинством держится Александров. Да, он защищается, порою лукавит, но всякий раз остается самим собой.
В фундаментальном, роскошно изданном труде под, названием «История гражданской войны в СССР», в первом томе, который увидел свет в 1935 году, мы найдем следующие примечательные данные: «Утром 6 июля Петропавловская крепость была занята самокатчиками, несколько позднее был занят войсками и дворец Кшесинской, в котором был учинен погром. В тот же день, 6 июля, Временное правительство издало указ об аресте Ленина и Зиновьева. Против партии большевиков и ее руководителей была поднята дикая травля. Ленину было брошено клеветническое обвинение в германском шпионаже. Эта нелепица была сфабрикована на основе «показаний» провокатора, некоего прапорщика 16-го Сибирского полка Ермоленко, переброшенного будто бы германским командованием на фронт 6-й армии для агитации за заключение мира с Германией. Его «показания» Временное правительство имело в своих руках еще в апреле месяце, но приберегало их для более подходящего момента».
Сейчас уже трудно установить, имела ли в самом деле место определенная политическая тактика, которая побудила Временное правительство придерживать обличительные документы до тех пор, пока большевики не перешли после июльской демонстрации к открытой борьбе с государственной властью, еще труднее установить, был ли Ермоленко действительно провокатором или же eго информация о шпионаже Ленина достоверна. Широко известные сегодня факты о германских деньгах на революцию и о путешествии в опломбированном вагоне могут быть лишь косвенными свидетельствами и вовсе еще не изобличают Ленина именно как германского шпиона. Но вот что в историческом фолианте несомненная и грубая ложь — указа об аресте Ленина и Зинорьева не существовало. И мало кто знает, что на пути каких бы то ни было незаконных действий по отношению к подозреваемым большевикам стоял не кто иной, как следователь Александров. В острейшей ситуации он находил в себе силы противостоять политической конъюнктуре во имя закона. А ведь документы, которыми располагал Александров, казалось бы, так подталкивали к скоропалительным решениям.
16 мая 1917 года. Из Штаба Верховного Главнокомандования. Секретно. В собственные руки. На имя Военного и Морского министра Временного правительства А. Ф. Керенского
Милостивый государь Александр Федорович!
25 апреля с. г. к нам в тыл на фронте VI армии был переброшен немцами прапорщик 16-го Сибирского стрелкового полка Ермоленко, который на опросах в штабе VI армии и вверенном мне штабе показал, что он с 1914 г. находился в плену в Германии, там на его имя поступила по ошибке большая украинская литература и корреспонденция, адресованная не ему, Дмитрию Спиридоновичу Ермоленко, а Степану Спиридоновичу Ермоленко, по-видимому, популярному политическому украинскому деятелю, так как почта была из Львова, Вены и других мест.
Вероятно, на основании этой переписки немцы заключили, что в лице прапорщика Ермоленко они имеют крупного и влиятельного представителя целой политической партии И решили воспользоваться им в своих целях. Ермоленко быдо предложено отправиться под видом бежавшего из плена в Россию, где, освободившись от военной службы, вести в самом широком масштабе, не жалея денег, агитацию путем каких угодно способов и средств с целью добиться:
1) смены Временного правительства и, в особенности, ухода министров Милюкова и Гучкова;
2) отделения от России Украины в виде самостоятельного государства и
3) наискорейшего заключения мира России с Германией.
После долгих, упорных уговоров со стороны немцев и по совету своих товарищей — пленных офицеров, прапорщик Ермоленко согласился на предложение, получил на первые расходы 1500 рублей и назначенное ему содержание 8000 рублей ежемесячно, после чего он был тайно перевезен к нам в тыл. По указанию германских офицеров Генерального штаба, которые инструктировали прапорщика Ермоленко, он должен доносить и получать деньги от посылаемого ими одновременно с ним в Россию украинца Скоропись-Иолтуховского, имеющего ту же задачу от немцев и получающего из Германии деньги через Стокгольм от некоего Свендсона, находящегося в Германском посольстве.[42]
По объяснению тех же германских офицеров, после Берлинского съезда социалистов, происходившего с участием Ленина и Скоропись-Иолтуховского, Ленин был ими командирован с теми же целями и задачами. Деньги Ленину привозят командируемые им в Стокгольм лица, через которых он держит с Берлином связь. Ленин и Скоропись-Иолтуховский должны быть по своей работе в контакте между собой, так же, как прапорщик Ермоленко с Иолтуховским. В случае измены делу прапорщик Ермоленко приговорен к смерти. Сообщая изложенное прошу Вас не отказать меня уведомить о принятом Вами решении. I
Прилагаю при сем документы, полученные от прапорщика Ермоленко, который временно задержан в Могилеве.
Уважающий Вас А. Деникин
С подлинным верно —
Гв. поручик (подпись неразборчива)

[43]

Александров, и это совершенно отчетливо просматривается во всех его следственных действиях, отнесся к показаниям Ермоленко с должной серьезностью, но в то же время недоверчиво.
По крайней мере достаточных оснований для ареста Ленина он не нашел. Единственное, что он мог себе позволить, так это, выполняя прямое указание правительства, распорядиться о приводе Ленина для допроса.
Обратимся к протоколу одного из допросов Александрова в НКВД. 13 марта 1939 года с 0 часов до 5.30 утра допрашивая его, следователь лейтенант госбезопасности Дюпинский в числе прочих задал и такой вопрос: «Кем было дано распоряжение о задержании В. И. Ленина?»
Александров ответил: «Распоряжение о приводе к допросу В. И. Ленина было дано мной при следующих обстоятельствах: прокурор Судебной палаты Каринский вызвал меня и поставил вопрос, почему не арестован Ленин и почему я оттягиваю это. Я отказался сделать распоряжение об аресте Ленина. Тогда последовало за подписью самого Керенского предписание
произвести допрос Ленина. Спустя некоторое время после предписания Керенского прокурор судебной палаты Каринский велел мне явиться в известный день и час (вечерний) для допроса Ленина, заявив, что Ленин сам негласно, во избежание эксцесса, явится на допрос. Ленин не явился и, таким образом, остался не только не арестованным, но и не допрошенным».
Есть даже и факты сочувственного отношения Александрова к обвиняемым, чья виновность до суда считалась недоказанной. Трудно сказать, было ли поведение Александрова обычным для его принципов и методов обращения с подследственными вообще, или в подходе к Луначарскому и Коллонтай сказались его человеческие симпатии, но факт остается фактом: он отнесся к обоим с беспрецедентной доброжелательностью й любезностью.
Судите сами. При освобождении под залог Луначарского возникло затруднение: не хватало денег. И тогда Александров, переговорив с Луначарским, сам поехал в редакцию «Правды», чтобы добыть требовавшуюся сумму три тысячи рублей. И добыл. В деле Александрова есть даже записка Луначарского (1929 года): «Настоящим подтверждаю, что А. А. (здесь
опечатка, которую Луначарский не заметил.— Ю. И.) Александров в бытность свою судебным следователем по особо важным делам при правительстве Керенского вел мое личное дело и показал себя при этом человеком совершенно корректным и объективным. [...]
Нарком по просвещению Луначарский».
А для освобождения под залог Коллонтай Александров предпринял нечто вроде аферы. У приятельницы Коллонтай Шадурской, которая взяла на себя хлопоты по внесению залога, тоже не хватало денег. И тогда Александров предложил ей купить ренту, которая в связи с неустойчивым положением в стране котировалась на 30 процентов ниже номинальной
стоимости, а в залог принять ценные бумаги на ренту по их номинальной стоимости, то есть фактически снизил сумму залога на одну треть.
Здесь кстати будет сообщить и том, что под залог освободили и Троцкого, арестованного несколько позднее. Правда, в отличие от Луначарского Троцкий в одной из своих книг скверно отозвался об Александрове. Освободили даже Козловского, которому Судебная палата в распорядительном заседании мотивированно отказала в изменении меры пресечения. Как-то не укладывается это в рамки наших представлений о жестокой борьбе Временного правительства против большевиков, о преследованиях, репрессиях, охоте за Лениным с целью легализированной физической расправы над ним.
Александров проделал огромную работу для того, чтобы доскональнейше проверить показания Ермоленко. Кое в чем даже преуспел. Но нелепейший и вместе трагический парадокс заключается в том, что именно тщательность этой проверки, именно объективность ведения следствия и трактовались потом чекистами, прокурорами и Военной коллегией Верховного суда как главная вина Александрова перед трудовым народом: проверял показания Ермоленко, значит, верил им, не верил бы — не стал бы проверять.
Но вернемся в 1925 год. К отчаянным попыткам П. А. Александрова уцелеть, которые закончились тогда поразительной его победой.
Следователей интересовало все, мельчайшие подробности, но главным образом, конечно, как можно понять из многих вопросов, фабриковал ли Александров доказательства, фальсифицировал ли факты. Но ведь за этими вопросами скрывались ужасающие последствия. Нетрудно понять пугающую простоту дилеммы: если Александров[44]занимался всем этим, значит, виновен он. А если не занимался и уличающие факты действительно были, то — страшно сказать — виновным мог оказаться Ленин. Очевидно, что любой из вариантов грозил Александрову высшей мерой. И он разрабатывает стратегию защиты, которая может быть своего рода образцом адаптации правового
сознания в условиях господства сознания классового.
Вот, например, как Александров рассказывал в ОГПУ об одном из своих конфликтов в следственной комиссий: «Около нашей комиссии шла ожесточенная политическая борьба, где противники боролись за власть и нашу комиссию делали орудием этой борьбы вопреки ее воле. Когда постановление о привлечении обвиняемых, состоявшееся на основании Материалов дознания, было подписано, прокурор Судебной палаты Каринский (он же председатель Следственной комиссии.— Ю. И.) распорядился о немедленном опубликовании его в печати (газетах). Я категорически протестовал против опубликования, выставив соображения как формального свойства, а именно, что следственный материал по закону, не может быть оглашен до суда, так и по, существу, так как постановление о привлечении основано на непроверенный актах дознания; которые могут не подтвердиться, между тем как оглашение в печати постановления как бы подтверждает
достоверность изложенных в нем фактов. Мои доводы, заставили Каринского тотчас позвонить Н.Я. Соколову, который подтвердил правильности моей точки зрения. Тем не менее Каринский, по-видимому, получив по этому поводу определенные директивы от Министерства юстиции, с которым по сему предмету имел совещание, распорядился
направить состоявшееся постановление для опубликования, причем материал для печати он редактировал сам вместе с товарищем прокурора Пенским».
Чувствуется тенденциозность в том, как Александров излагает события, но сами по себе факты абсолютно достоверны. Пользуясь реальными, проверенными по материалам дела, хранившегося в архиве, фактами, Александров, по сути, выстраивал сам для себя подходящую к случаю линию защиты.
Павел Александрович продолжал: «Материалы дознания давали следователю данные о виновности руководителей партии большевиков в государственной измене и шпионаже, получении от Германии будто бы крупных денежных сумм. Между прочим, и на издание газеты «Правда». Следователь не может пройти мимо таких показаний, не зафиксировав их, не может, не имеет права обсуждать вопрос об их правдоподобности или неправдоподобности в момент дачи свидетелем показаний. Все важно, все надо запротоколировать возможно более точно, каждая деталь имеет существенное значение!..».
Здесь бывший следователь выступает перед следователем нынешним как бы с краткой лекцией по методике и тактике следствия.
Дело, видимо, в, том, что не все вопросы и ответы заносятся в протокол. И в протоколе допроса, который я цитирую, нет прямого, вопроса, сформулированного, скажем, так: «Как же вы, гражданин Александров, называющий себя советским человеком, позволили себе подшить в дело заявление гнусного провокатора Ермоленко, платного агента контрразведки, да еще и допросить его в своем кабинете и запротоколировать его подлые, грязные инсинуации в отношении вождя мировой революции, незабвенного товарища Ленина? Кощунствуя подобным образом, понимали ли вы, на что и на
кого покушаетесь? Да и могли ли не понимать?..»
Вопроса нет. Но значит ли это, что такой вопрос не был задан? А если и не был задан впрямую, то наверняка подразумевался. А может, Александров отвечал и на свой собственный невысказанный вопрос, которым задавался начиная с 26 октября. (8 ноября) 1917 года — ежедневно и еженощно. Он боялся и ждал этого вопроса. Не от этого ли профессиональная дидактика в ответе словно прикрывает неуверенность и страх.
А вот как отвечает Александров на вопрос, заданной впрямую: «И в данном случае делал так, как делал всегда: я запротоколировал показания главного свидетеля обвинения, eсли не ошибаюсь, Ермоленко (о, нет — не ошибается, нe может ошибиться. С момента первого ареста фамилию этого свидетеля он помнил лучше, чем имена близких друзей, собственный домашний адрес, дни рождения и именин жены дочери... Но надо делать вид, что то уголовное дело было вполне ординарным, рутинным. — Ю. И.), категорически утверждающего, что факт подкупа и шпионажа был, что через него лично передавались деньги, что-то около 40 тысяч, кажется, рублей. Ермоленко, насколько припоминаю,
не дававший мне своего адреса...»
Тут необходимо снова прервать показания Александрова. Выше я высказал убеждение, что, защищаясь, толкуя факты в свою пользу, Александров все же не лгал. Если в этом и[45]можно усомниться, то как раз в данном случае. Когда Александрова арестовали в 1938 году, НКВД затребовало из Центрального архива Октябрьской революции дело Ленина. Материалы из этого дела были использованы при расследовании дела Александрова, и я получил возможность с ними ознакомиться. Так вот, из протокола допроса Александровым Ермоленко 17 июля 1917 года явствует, что прапорщик дал адрес своего постоянного местожительства в Хабаровске и сообщил следователю, что 18-го, то есть на следующий день,
отбывает домой. А 25 августа он уже вновь дает показание Александрову в Петрограде, куда был возвращен распоряжением штаба Приамурского военного округа по запросу Контрразведывательного управления Генштаба для явки к следователю. И на августовском допросе он вновь сообщает следователю адрес своего временного жительства в Петрограде: 4-я Рождественская улица, 25, к.12. ,
Мог ли Александров все это забыть? Теоретически, конечно, мог. Но если все же сохранил в своей тренированной, профессиональной памяти эти детали, то излагать их следователю было крайне невыгодно. Почему? Да потому, что тогда рушилась версия, которую выстраивал Александров в свою защиту. Она отличалась определенной тонкостью и даже
некоторым изяществом. С одной стороны, показания прапорщика Ермоленко достаточно подробны, содержат детали, которые выглядят вроде бы правдоподобно, и не мог же следователь их не зафиксировать и просто, отбросить. Так что он не кощунствовал в отношении Ленина, а лишь выполнял прямой служебный долг. Но с другой стороны — ведь
какому здравомыслящему человеку не ясно, что не могли же большевики, да еще лично Ленин, брать деньги у германской разведки? Да и кроме того, у следователя якобы уже тогда складывалось впечатление, что Ермоленко — провокатор, агент контрразведки, ибо она его прятала от следствия, он ускользал от явки к следователю, не оставлял своего адреса и тому подобное.
Возникает вопрос: но ведь то, что я теперь прочитал в материалах дела, следователи ОГПУ могли проверить и тогда, в 1925 году, и убедиться, что Ермоленко свои адреса оставлял, а когда он потребовался следователю, контрразведка его не только не прятала, но и заставила после долгой и, надо думать, не слишком приятной поездки Петроград —Хабаровск почти немедленно вновь расстаться с близкими и пуститься в обратный путь, чтобы по желанию Александрова явиться на допрос в Петрограде. Да, могли проверить и убедиться. Но так же, как хотеть не означает мочь, мочь не означает хотеть.
Расчет Александрова строился и на том, что ему надо сегодня, сейчас «отмазаться», убедить в своей аполитичной исполнительности, авось отвяжутся, и на том, что чекисты не будут очень уж стремиться опровергать его версию, ибо — тут-то и крылось изящество варианта защиты — опровергать осторожную компрометацию Александровым показаний и поведения Ермоленко означало утверждать обоснованность его обвинений в адрес Ленина.
Криминалистика и право здесь были накрепко спаяны с политикой и психологией. Причем до поры такой сплав был выгоден обеим сторонам.
Любопытная деталь для уяснения сути психологического фона противоборств Александрова со следствием. На полях протокола допроса Александрова против того места, где говорится о признании Ермоленко в том, что он передавал большевикам деньги, остро отточенным карандашом ясно и отчетливо написано: «Сволочь!» Вообще-то на процессуальных документах делать посторонние надписи не положено. А поскольку круг лиц, которые имели доступ к протоколам допросов Александрова, конечно, был весьма ограничен, не представило бы труда пo почерку (весьма каллиграфическому!) отыскать нарушителя, не сдержавшего эмоций и нарушившего служебные инструкции. Но похоже, нарушитель скорее стремился к тому, чтобы его обнаружили и оценили рвение, чем к тому, чтобы остаться неизвестным. Надо ли разъяснять, что при таком митинговом подходе к следствию никто бы не стал всерьез заниматься сличением показаний Александрова с архивными материалами. В 1938-м, когда виновность нужно было доказать любой ценой, все было уже по-другому...

продолжение http://yroslav1985.livejournal.com/75315.html
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments